РАДОСТИ И ГОРЕСТИ ЕВРЕЙСКОЙ ФАМИЛИИ
С фамилией Гольдбурт я не сразу подружился. Годам к сорока пяти. До этого она радовала меня изредка, да и только когда в школе или на работе ее произносили правильно.
— Выучили! – удовлетворенно говорил сам себе себе: — Хоть бы не забыли на будущее.
В пятилетнем возрасте, вернувшись с прогулки, я выдал маме и бабушке, как пионер: «Жид-жид-жид по веревочке бежит, а веревка лопнула, жида прихлопнула».
Стишок я выучил в сквере. Четкие рифмы. Запомнил мгновенно.
Судя по лицам женщин стихотворный опус радости у них не вызвал.
Мне дали по жопе и резюмировали: «Саша, это про нас!»
Случился первый удар по неокрепшей детской психике.
***
Продолжением моего разочарования в «фамильном вопросе» была бирка на одежде в детском садике, куда я был отправлен на лето.
Каникулы с незнакомыми детьми состоялись супротив моему истерическому нежеланию.
И хотя жил я вместе с мамой – тогда воспитательницей – бирку на рубашечке-маечке пришить ей все-таки пришлось.
Надпись меня смущала – «Саша Г.»
Да-да, и точка после «Г» в конце.
***
В первом классе я получил двойку по русскому. Жирная двойка в тетрадке, разрезанной надвое.
За что? Написал «Иван» с маленькой буквы. Хотя само слово написал вроде правильно.
Позже двойку исправил.
***
Не все учителя старательно произносили мою фамилию. У кого Гальбурт с ударением на «у», у кого – Гольдбрут. Брут!
Со временем я понял, что они это делали умышленно.
Тут ведь какая штука – гласных всего две, а согласных тьма. Выбор-то вроде небольшой, но и ошибиться несложно.
У меня в классе только у одной девочки было не проще – Перельмутер. Иди знай, что лучше. Но по гласным она выиграла.
Не Мкртчян все-таки…
***
Мой товарищ, с которым я просидел добрую половину школьных лет за одной партой, носил – и носит, слава Б-гу! – длинную грузинскую фамилию.
А еще он в школе как-то напевал: «Мишка Шифман башковит, у него предвиденье…» – и я, не будучи знакомым с творчеством Владимира Семеновича Высоцкого, понял одно: Серёга – антисемит.
Но кто же мог подумать, что за столько лет я не разглядел еврейский Магендовид – шестиконечную звезду – на его груди! Это ж какое невнимание к друзьям, Санёк!
Вместе с тем, в классе были Кузнецовы, Карповы, и иные, кто сразу после последнего звонка обнаружились евреями.
А вот мальчик с фамилией Галиулин и ярко выраженными татарскими корнями вызвал у меня твердое убеждение в семитском происхождении.
Ошибка номер три.
***
Преподаватель НВП – начальной военной подготовки, помните такой предмет? – Ефим Ильич Левит. Настоящий полковник.
Боевых наград – вся грудь. И за Берлинскую операцию в том числе.
Говорят, что перед Ефимом Ильичом стоял выбор, какую награду за разработку Берлинского сражения выбрать: орден Ленина или четвертый орден Боевого Красного знамени.
Полным кавалером ордена Боевого Красного знамени он мог стать сразу. Ефим Ильич выбрал орден Ленина.
«А четвертый я еще успею получить», — сказал он, рассказываю свою историю.
Прав оказался.
Вот какой у нас был военрук!
Среди учителей каждый второй еврей. Кто с фамилией соответствующей, кто завуалированно.
Но на лице, как известно, всё написано.
Антисемитизма в школе не было. Совсем. Ни единого признака.
По понятным причинам.
***
Во дворе тем временем ребята фамилиями друг друга не интересовались. Та-ак – одни кликухи.
Я «Саньком» звался. Ничего особенного.
Но однажды меня попросили уточнить. Причем, не кто-нибудь, а предводитель местной шпаны – Зюзя.
Его мамаша была кассиршей в булочной, а посему – человек значимый, известный «на» районе. Свежие булочки, знаете…
Зюзю, кстати, с его мамашей перед Олимпиалой-80 куда-то в московские выселки отправили.
В те времена тех, кто «на галочке» у милиции состоял, депортировали, что называется. В далекое Медведково, например, или в строящееся Ясенево.
Какой-то раз, безпричинно Зюзя спрашивает меня про фамилию, я ему – «Сорокин».
Почему Сорокин, кто такой Сорокин, не знаю.
Да, а Зюзя евреем оказался. Но узнали мы об этом уже позже.
После того, как он переехал.
К слову, он меня, мерзавец, подговорил цветы от памятника Пушкина, что перед моей же школы, украсть.
Я сам, дурак, про них вспомнил, когда молодые дипломаты из общаги, в двух шагах от моего дома находящейся, пообещали жвачку, если мы принесем…
Удивительно! Ведь как раз жвачки после приезда двоюродной бабушки из бесконечно далекого Лондона у меня было завались.
За цветочки нам отвалили две аж пачки мятного Doublemint.
Но лично мне жвачки не досталось. Афигеть!
Сегодня мой район называется «Золотая миля». Вниз, от Метростроевской. В простонародии – «Остоженка».
Теперь она Остоженка по-настоящему.
***
Про жвачку кстати. Она тогда была и впрямь не нужна.
Но обидно как-то – наводку дал я, и сам же без добычи остался.
А ведь могли привод получить. Как-никак воровство.
К нам тогда тетя Оля приезжала. Аж из Лондона. Ольга Приули-Бон. Во фамилия!
В 1918 году не поверила молоденькая Оленька в революционную перспективу и сумела уехать. Снаала в Австрию, потом в Англию. Замужество, разумеется, на «не советских» гражданах — вот и фамилия богатая в награду.
В начале 70-х Ольга Михайловна впервые прилетела в Москву. Жвачки навезла — море. Ах, два блока Chiklets – знаете такую марку? Теперь такой нет.
Ольга Михайловна – родная сестра мужа моей бабушки.
Про нее бы написать – повесть сумасшедшая получится. Такая история про беженку из пролетарской России!
***
Моя бабушка носила фамилию второго мужа – Межерицкая.
Там такая неразбериха временами случалась. Она, оказывается, при рождении Деброй наречена. Красиво, так ведь? Но имя свое бабушка ненавидела. Вера – ей подходила больше.
Да и какая Дебора, когда Ленин уже не на броневике, а в Смольном.
Фамилия девичья – Дризина. Ударение на первое «и».
Кто ж тогда знал, что еврейские фамилии не склоняются!
А неразбериха из-за того, что имени два, а фамилии три.
Документов-то сколько у нее было.
И на Гольдбурта, и на Дризину, и на Межерицкую.
***
Ее родная сестра – бабушка Сарра. Она — Фрадкина.
Красавица! Была замужем за известным адвокатом.
Она потомства не оставила. Жаль!
Меня, обалдуя, учила английскому языку. С трех лет. Вот я дурак был – сопротивлялся.
До сих пор благодарен ей.
И в Лондоне спасибо говорю, и в остальных зарубежьях, где русский во все времена — не государственный.
Когда хоронили бабу Сарру, генералов на кладбище было много, полковников.
Она долгие годы преподавала в военной академии имени Фрунзе.
Как только к могиле подошли, большинство из них как-то быстренько ретировались.
На железной табличке от руки написано имя, отчество и фамилия умершей — «Сарра Яковлевна Фрадкина».
А они ее как Светлану знали.
Времена были, да?
Были?!
***
Муж моей бабушки – не дед. Мне это четко в свое время дали понять.
Сергей Михайлович Межерицкий. Ровесник века – он умудрился и за красных повоевать, и у «некрасных» очутиться.
Видный был мужик. Понимаю бабушкин выбор.
Тридцать с лишним лет прожили вместе.
С ветеранским удостоверением в руках он умер прямо у прилавка с яблоками, когда его по этому же удостоверению без очереди не пустили. Обругали, обматерили. Сердце не выдержало.
Настоящий дедушка жил на Фрунзенской набережной.
У него я бывал раз в месяц. Отношения с моей семьей были сложные.
Мой отец им очень сопротивлялся.
Говорили, что папа осуждал деда за активное участие в эмиграции.
Папа был противник покидания родимых просторов.
***
Мы с мамой много лет ездили в пансионат «Клязьменское водохранилище». Аж на месяц. А то и на два.
Нравилось мне там. Велосипед, пляж, грибы, друзья-подружки, футбол.
Как-то раз мама познакомилась с одной дамой. У той был сын моего возраста. Неактивный какой-то, неспортивный.
Мне его несколько раз навязывали. А куда с ним? Только в очередь за билетами в кино. Вяленький парень-то. Ни на велике погонять, ни в волейбол на пляже, ни на дерево залезть, ни из рогатки по воронам. Говорю ж, вяленький.
Когда прощались, его мама протянула мне бумажку с телефоном. На ней – «Володя Вольфсон».
— А ты тоже напиши свой телефон, — она взяла ручку, чтобы записать. – Будете в Москве встречаться, дружить.
Какое там «дружить» — тут как отделаться-то непонятно.
— Гольдбуртов, — несколько замешкавшись, протараторил я.
Очень уж не хотелось примыкать к лагерю Вольфсонов.
***
У моей мамы фамилия Шагал.
Она родом из белорусского городка Сенно. Вблизи Витебска.
Из рода тех самых Шагалов, что подарили гения-художника.
Говорят, я был на него похож. Правда, что ли?
Маме Марк приходился то ли двоюродным дядей, то ли троюродным дедушкой.
От него у нас, разумеется, ничего не осталось. Да и не было никогда.
Пришло время паспорт получать, а возник вопрос. Становиться Шагалом или оставаться Гольдбуртом – выбор был мой. Но «шагать» я не стал. Не знаю, как бы я поступил сейчас. Вот, не знаю — и всё!
Звали мою маму Римма. По паспорту – Рива. Но о настоящем имени я узнал много позже. Имя Рива ей казалось неблагозвучным. Но ее так никто и не звал.
Она говорила со своей сестрой на идеш. Похоже, чтобы я не понимал, о чем разговор.
«Кицеле», «Азохен вей» — это мне было доступно. «Кицеле» — «кошечка» всего на всего. А «азохен вей» — я и сейчас нередко употребляю. «Тоже мне!», «Не может быть!» — но в еще большей иронической форме.
Умирающий язык. Мало кто на нем изъясняется. Потерянный. С уходом стариков станет окончательно потерянный.
Когда подходило время моего рождения, в семье обсуждалось имя Яков.
У меня столько Яковлевичей в роду!
«Яшка – цыган», – сказал кто-то, и я тут же стал Сашей.
В честь Пушкина, поначалу думал я. Нет, – в честь маминого брата, погибшего в первые дни войны.
Ушел парень в 41-м прямо из краснопресненского военкомата на фронт и погиб под Москвой.
***
Когда паспорт выдавали я увидел свою (!) пятую графу. Пять букв. Пятая графа. Выглядит неожиданно.
У всех однообразие – «русский», «русский», «русская». А тут дерзко, резко – «еврей». Как крик, как бунт.
У меня было ощущение, что еврей – это дисгармония букв.
– Яврей, – как часто говорил папа.
***
Поступление в институт иностранных языков имени Мориса Тореза было мало оправдано. Там не было военной кафедры.
Для меня всё что связано с вооруженными силами воспринималось, как вражеское нападения. На меня, конечно.
Поэтому блат в этот вуз оказался бессмысленным.
В МГИМО поступать было также проблематично. Шансов никаких.
Тут уже не из-за военной кафедры, а из-за пятого пункта. Так мне говорили…
На сочинении по теме «Кем хочешь быть?» я уверено писал – переводчиком. Не случилось.
Признаки латентного антисемитизма я почувствовал, когда мне было сказано, что поступать будем не в…, а в строительный. Но к тому времени мне было все равно.
Отец – главный инженер в строительном управлении – и значит, туда я поступлю гарантировано. И служить не надо будет.
Уже неплохо. (С ударением на «уже».)
***
В строительном институте имени революционера Куйбышева «Гольдбуртов» хватало.
Но на военных сборах я обнаружил, что все — русские. Буквально все!
Мне ли, батальонному писарю, не знать.
Исключения два: еврей Гольдбурт и украинец Ганич. Никакие Гуревичи и Гохштейны – ни разу не евреи.
Мне стало даже неловко. В таком длиннющем списки фамилий – удивительных и разных – ни одного «еще» еврея. Или молдаванина, например.
Или удмурта-башкира-татарина.
Нет таких.
***
Любящий всех курсантов – курсанты — это, разумеется, мы! – подполковник Головин особенно радовался при виде меня. Точнее, не меня, а увидев мою фамилию в журнале.
Делая перекличку, он, как только не коверкал ее.
И лучшим, с позволения сказать, вариантом у него вылетело такое – Кальтенбрунер.
Во, какие у офицера ассоциации!
***
Жена Катя – не из «наших». Тут никаких недомолвок.
Кристально русская, и я – абсолютный иудей. Такой у нас был брак. Был…
А Мишке я русскую фамилию присвоил.
Когда уезжал в ЗАГС его регистрировать, теща нервничала.
Я, что называется, не подвел.
Нет, вариантов у меня не было. На дворе 88-й, какой тут Гольдбурт.
— Всё в порядке? – осторожно спросила теща.
— В полном! – уверенно ответил, понимая, какую информацию ждет от меня женщина.
Пройдут годы, и Миша начнет меня уверять, что ему страсть, как хотелось носить «красивую» еврейскую фамилию.
Поменять никогда не поздно…
***
Евреев в КВНе МИСИ тьма тьмущая. И среди авторов, и в актерах полкоманды.
Кому ж еще шутки сочинять! А кому произносить! Среди произносящих — евреев поменьше.
Правда, один Янислав Левинзон чего стоит! Помните, монолог про красоту в 1987-м, после которого одесситы победили химиков-технологов во главе с Леней Мазором и Мишей Марфиным? Это он!
С Яшей мы познакомились тогда же. В 1986-м. Причем, мгновенно.
Пьяные после съемок были – ужас!
Он мне про свою семью рассказал, я ему – про свою. Про Катьку – она тогда с Мишкой в пузе ходила.
Но кто ж знал, что он Михаилом станет? Мы как раз имя выбирали.
Я мечтал о Кеше. Придумал: Викентий.
Когда про двух дочек Яшиных узнал, то предположил, что у человека с именем Янислав дочек должны звать как-нибудь – Сюзанна, к примеру, и Джульетта.
Кстати, имени Янислав ни в одном справочнике вы не найдете. Тут и Ян, и Слава. Имя придумала Яшина мама.
И тут выясняется, что имена у девчонок, что называется, «без выдумки»: Оля и Лена.
– Подумай, Саня, – сказал мне Яша, – это же девочки, им жить на белом свете. Какая тут к черту Сюзанна с Изольдой! Не куклы же.
Благодарю Яшеньку до сих пор.
Благодарю, что очередным Викентием в России больше не стало.
***
Это был старт КВНа. Того самого, что позже назовут «реанимированный».
Именно там мы с Мишиной мамой – Катей и познакомились.
Так вот, одним из самых ярких шутников слыл Мишка Горшман.
Он по всем параметрам Горшман! И на вид, и без буквы «р» в речи. Да и бабушка знаменитая на весь мир писательница на идеш. И родственники — Смоктуновские. Один из которых гений – Иннокентий.
Так вот нам строго посоветовали не назначать Горшмана капитаном команды. По первым двум причинам.
Практически в открытую.
– Грассирующий еврей Горшман? Да вы что, товарищи?!
Он станет капитаном, но уже позже. Когда это не спасет команду МИСИ от очередного поражения.
***
Яша Левинзон сыграл и продолжает играть очень важную роль в моей жизни.
Он – как старший брат, мой старший друг, мой – временами – компас. Да, именно так.
Пожалуй, трудно переоценить его категорический приказ поехать в Израиль.
– Ты должен приехать ко мне!
Дело было в 1999-м. Это была незабываемая поездка. Но со временем стало понятно: ценны в Израиле только близкие люди, прочее — только в туристических целях.
***
После строительного вуза меня закинуло, разумеется, на стройку. Мастер строительного участка.
До прораба я в результате не дослужился. Да и хорошо.
Три года мне «светило» на возведение гражданских объектов столицы. Тут и Третьяковка, и детский садик в Крылатском, и жилые дома на улице Немчинова, да на Кантемировской.
Еще много мест, где этаж, или даже пять, крыша или подъезд были построены под моим так называемым руководством. И стоят, между прочим, до сих пор!
Но строительство – не мое. Совсем. Сей факт был доказан многократно, включая дачу, которая выпивает мои соки до сих пор.
Вторые смены, вахтовый метод… Попытки уволиться «по-хорошему» не увенчались успехом.
Через газету «Правда» и «Московский комсомолец» я пытался доказать начальству о нарушениях законодательства в отношении себя, как молодого специалиста. Не отпускали меня по-хорошему! Склочник я? Да!
И вот, наконец, отмерен срок моего последнего месяца работы…
Я ждал своего дембеля, как манну небесную. Считал не дни, а часы. Забылись и пьяные монтажники, и каменщик 5-го разряда Смирнов, носящий со стройки каждый день в самодельной сумке по два кирпича:
— Дачу строю, Сань! – сказал он, когда я поймал его на воровстве.
— Так это же сколько надо кирпичей, Алексей Иванович?
— Много, Саня, много. Но и дней в году немало.
Не забылся и другой каменщик, и тоже высшего разряда – Михаил Моисеевич Козин. Тот, что работал только в первую смену, исправляя вертикальность стен, которые сложили его коллеги во вторую.
Он зарабатывал больше иного профессора, но ушел на следующий день после своего 60-летия.
— На фиг мне эта стройка? – сказал он меня, отвечая на вопрос о целесообразности ухода. – Я камин в деревне сложу – и те же деньги. А то и больше. На воздухе. Сам себе хозяин.
Еврей – каменщик. Высококлассный каменщик.
Наступает последний день моей строительной деятельности…
Никто и ни разу не пробовал изуродовать мою фамилию, произвести с ней какие-либо непотребные действия.
— Гольдбурт? – значит, выучим: Гольдбурт.
Вторая смена. Первая уходить не хочет. Не хочет и всё!
Ни одного трезвого. Первая решила помочь второй. Откуда такое рвение, непонятно. Спьяну.
Бригадир – герой соцтруда Николай Петрович Лупиков. У него одних орденов, наверное, больше, чем у маршала Жукова.
Ходит Петрович с двумя ведрами раствора по внутренней стене.
Вы только представьте: она узенькая, а высота – 2,7 метра. Бригадир такие эквилибры делал по двадцать раз на дню. А на этот раз – увы. Рухнул!
Что вам сказать, я думал, что меня наказал строительный божок, который не хотел отпускать ценного сотрудника на вольные хлеба. Это ведь уже моя вина.
Как же я не сумел выгнать поддатых работяг!
Но герой выжил. Более того, только пара царапин на физиономии и вывихнутая нога.
Велик русский народ! Упасть с почти трехметровой высоты плюс рост – и только царапины! Чудо? По-моему, закономерность.
Был бы трезвым – погиб. Обязательно погиб.
Когда мне удалось выдворить большинство пьяных пролетариев, я обнаружил парочку, которая наотрез отказывалась покидать площадку.
Я пригрозил, орал, обещал не поставить «восьмерку». Последнее, кто понимает, запрещенный прием. Восемь часов работы – коту под хвост! Немыслимо.
— Да они же меня убьют! – подумал я.
Но отступать было некуда. Иначе сам в тюрьму сяду.
Через пять минут в прорабскую вошел один из пьющей парочки. Сварщик Виктор Евтюхин. Да, я помню его фамилию. Память не стирает такое. Еще бы!
— Знаешь, Михалыч! – начал Евтюхин.
Я понимал, что речь готовилась заранее. Тщательно разрабатывалось каждое слово. «Совет в Филях» делегировал Евтюхина доложить мне общественный вердикт. Но слова давались сварщику с трудом.
— Так вот, Михалыч, — продолжил он, — ты свои еврейские штучки прекра…
Я не стал дослушивать.
– Вот! Вот! – воскликнул я. – Наконец!
Спустя три года я услышал то, что мои подопечные говорили друг другу, пожалуй, ежедневно, но никогда – мне в лицо.
– Продолжай, Витя! Давай, жги! И про еврейские штучки, и про евреев. Я записываю…
Сварщик опешил. Он ждал чего угодно, но только не мою контратаку. На мгновение он онемел, потом ожил, вышел из прорабской. А спустя пять минут друзья пошли к метро.
– У-ф-ф… – пронесло.
Мой курс молодого специалиста окончен. На высокой ноте. Два метра 70 сантиметров и с еврейскими штучками.
***
– У меня в классе был еврей. Нормальный мужик, кстати.
И так, знаете, по плечу похлопывает.
Кто?
Ой, сколько таких было! Типа, ничего-ничего, не расстраивайся: еврей ты, парень, как свой среди чужих. А сам смотрит на тебя «другим» взглядом. Новым.
Но были и другие. Похожие.
Мой сосед по дому – Тимофей. Фамилия у парня татарская, остальное – московское. В футбол с ним и костер на чердаке нашего дома, когда мы решили хлеб поджарить. Как следствие — привод в милицию.
Он был на год старше, и поэтому, разумеется, опытнее, эрудированней. И про девочек расскажет, и про пиво.
А мне еще рано было всё это.
Какое там в 12 лет!
Однажды, прогуливаясь по Маяковке, около знаменитого концертного зала, он неожиданно посмотрел сначала на афишу с выдающимися музыкантами, а потом на меня и с ухмылкой сказал:
— Смотри, все евреи — музыканты, — и добавил: — Только бы им на скрипочке играть!
Я промолчал.
Через некоторое время, встретившись с ним во дворе, после «привет – привет», он спросил, куда это я тороплюсь. Я шел в соседний двор, к бабушке Сарре на урок.
— К бабе Сарре, на английский.
И опять эта ухмылка и так, знаете, вполголоса:
— Ага. Они еще и английский учат…
Он знал, что я еврей. Он знал мою фамилию. Знал. Да как же ее не знать, если в милиции нас по поводу костра допрашивали одновременно. И третьим вопросом, после ФИО и места жительства, инспектор по делам несовершеннолетних задал вопрос про национальность.
Анкета была так составлена, что без этого никуда. Как же преступников без национального признака наказывать!
На футболе мы стали пересекаться реже. Или мне так показалось…
***
На «горку» я в студенческие годы не ходил. Это теперь – Московская хоральная синагога на Большом Спасоглинивщенском переулке, а раньше называешь – «улица Архипова», и всем понятно, куда и зачем.
Кто-то из моих приятелей ходил туда по убеждениям. Таковых мало было. Единицы.
— Гольдбурт, а ты на «горку» ходишь?
— Нет. А где это?
Другие приходили на праздники – знакомиться с еврейскими барышнями. Кому перепадало, что называется, по полной. Кому удавалось поужинать на халяву. Это тем, кто жил в общаге. И это была чуть ли не главная цель.
Мамаши приводили своих примадонн хороших женихов отыскать. А клиент тут. Красив, молод, лощен. Студент прохладной жизни.
Студент, собственно, всегда голодный. Про любовь так сразу, на улице не поговоришь, а в дом прийти отобедать по-богатому, прикинуться пылко влюбленным, – глядишь, и завтрак вкусным окажется.
Пацаны, в основном, конечно, врали. Я про женихов. И про «удачные» ночи, понятное дело. Но весело было – точно.
Своего места я там не видел. Да и комсомольская организация не поддерживала. Следила явно, но незримо.
Наутро списки посетивших еврейское веселье были на столе у комсоргов. Ну вот на фига мне такое!
– Там даже внутрь синагоги входить не надо, – подбодрил меня товарищ с такой же, как у меня, вычурной для большинства, фамилией. – Погода хорошая, пройдемся, посмотрим. Может, красавицу себе найдешь.
Мне известна история моего товарища-еврея. Он как раз там дневал и ночевал.
У него ныне несколько детей от разных женщин. И ни одного – от еврейки. Видать, на «горке» не встретил. А я и попыток тогда не предпринимал.
Кто прав? Смайлик!
***
Спустя много лет мне довелось работать с еврейской общиной. Тогда я познакомился с Павлом.
Концерт масштабный организовывали. Прямо на горке. На спуске к Солянке, кто понимает.
Поддержка Израиля. Пламенные слова. То ли концерт плюс акция, то ли наоборот. Одним словом, праздник.
А вот вторую часть работы я должен был выполнить по иному сценарию. Был обещан приличный гонорар.
Работу я сделал.
— А как ты смотришь… — начал Паша, — чтобы гонорар я тебе заплатил не деньгами, а…
— Сразу плохо! – говорю я.
— Ты дослушай. Смотри, вот ты кто? Еврей, так?
— Да. А кто ж еще?
— Фамилия у тебя звонкая – Гольдбурт.
— По поводу звона я бы не сказал…
— Так вот я тебе предлагаю постоянное место в синагоге. Постоянное!
Если человек не умеет плавать, то ему абонемент в бассейн не нужен. Даже задаром. Но есть вероятность дарующего, что получивший его научиться плавать, и на следующий год уже сам купит себе продление.
Так ли рассуждал Павел, или нет, теперь от него не добьешься. Но, по мне, очевидно, что так.
После двух-трех рюмок и вкусной еды я согласился.
Пятый ряд, девятое место. И запись в книге.
Есть! Теперь всё по-настоящему. По-еврейскому.
Дальше – тоже по-еврейски.
Пройдет время, руководство еврейской общины сменится, и странным образом пропадет и запись, и место в пятом ряду.
«Постоянно» не получилось.
Напротив синагоги установлена «Стена плача». Московский филиал, так сказать, тель-авивской.
Может, странно и неправильно, но люди оставляют записки. Как в настоящей. А это чего-то да стоит.
Верят!
Придумал ее я. Воплощение Пашино. Вместе с его тогдашним другом — Лужковым.
***
С 1991 года я на телевидении. В титрах программ монтажеры набивали «Гольдбурт». Псевдонимов меня брать не просили.
На «Звездном часе» в основном русские фамилии. Я был один такой.
В «L-клубе» ведущий Леонид Исаакович Ярмольник. Тут всё понятно. Да и на «Колесе истории» — Аркадьич. Якубович Леонид Аркадьевич.
А вот в «Империи страсти» с Колей Фоменко целая клумба «богатых» фамилий собралась: Фукс, Куц, Юнг, Файфман и до кучи – Гольдбурт. Хотя, признаемся, что ни Игорь Юнг – выдающийся художник по свету, ни режиссер Костя Куц – не евреи.
Вроде не… Зритель, как титры видел, сразу понимал: «Они еще и английский учат!»
***
История с журналом-бюллетенем на государственном, подчеркиваю, телеканале «Россия» вышла не очень государственная.
Мало того, что главный редактор Александр Гольдбурт, так еще и главный художник Илья Климов.
В чем прикол? А-а, тут вот какое дело.
Климовым подписываться Илюшке в то время было никак нельзя. Он работал в крупном издательстве, и о подработке никто не должен был знать.
Бюллетень – внутрикорпоративный, но – кто знает. И Климов «вернул» свою настоящую фамилию.
Так и получилось: Главный редактор Александр Гольдбурт, главный художник Илья Гельбурт.
Не однофамильцы, но… однофамильцы же.
Никто не возмутился на государственном телевидении. Стерпели. Или просто не заметили, скорее всего.
На телевидении «еврейского вопроса» не было. Даже наоборот. Еврейский человек – значит, креативный.
Сомневаюсь я что-то последнее время.
***
…Мне на телеканал СТС, было дело, временный пропуск выписали на вход.
Я секретарше генерального директора несколько раз произнес свою фамилию. По слогам. Она, наверное, по телефону – в службу пропусков. Там мне и выдали пропуск.
Неожиданный итог – Александр Михайлович Голь-Бурт.
О как! Монгол, ни дать, ни взять!
Аль китаец? Или голландец?
Точно – голландец!
***
Мой папа родом из Омска. Но история семьи московская.
Моя бабушка с дедом оказались в Омске по прозаическим причинам. 1929 год все-таки. Нелегкая история.
Так вот, папа увлекался в студенческие годы волейболом. И, видать, серьезно. Первый разряд имел.
Однажды я обнаружил фотографию с его командой.
Вот он – Гольдбурт Михаил Григорьевич. Как – Пущиков?! Какой Пущиков, не понял!
Давай-ка, еще раз посмотрю. Такой-то внизу во втором ряду.
Пущиков? Ничего себе!
Значит, у меня в роду, кроме Шагалов и Гольдбуртов еще и Пущиковы обнаружились?
Возникли смешанные чувства: и радость в том числе. А то как-то одиноко среди белорусов, русских, украинцев, которые только спустя несколько лет станут евреями,
Увы, Пущиковым мне довелось быть недолго. До вечера.
Бабушка рассказала историю по прадеда, которого забрали в царскую армию и там выдали новую фамилию. Взамен «Гольдбурта».
Прапорщику – или кому там еще? – было неудобно выговаривать столько нелепо расставленных букв.
Почему у этого прапора Гольдбурт получился Пущиковым, никто не знает.
Интересно, а в волейбол с фамилией Гольдбурт тоже не брали?
Или первый разряд не давали?
А на какую фамилию папа удостоверение перворазрядника получил?
Пущиков или Гольдбурт?
Вопрос!
***
В одиннадцать лет меня приняли в ФШМ. В футбольную школу молодежи.
В Лужниках дело было. Чуть ли не главная по тем временам футбольная школа страны.
Пришел и буквально через неделю сдача нормативов. По прыжкам в длину и по бегу на 30 метров. В прыжках я третьим оказался. А в беговой дисциплине самым быстрым.
Носился я и впрямь как сумасшедший.
И всё бы ничего, если б я не обогнал нападающего. Номер 11 у него. Супер-пупер центральный нападающий.
Как выяснилось позже, этого делать было категорически не следовало.
В раздевалке меня ждал сюрприз.
Не успел я усесться на скамейку, ко мне подошел номер 11 и с размаху врезал по физиономии.
— Смори у меня, Гольдбурт!
И главное, гад, так правильно мою фамилию выговорил! Отчетливо, без ошибок.
Да, на этом мои футбольные надежды обрушились, практически не начавшись.
Может быть, нужно было Пущиковым, как отец, записаться? Или бегать скромнее?
Да и центральных нападающих обгонять никогда не надо.
На то они и центральные же.